«Чернобыльская тема буквально преследует меня»

Марина ШКИЛЕНОК

Иностранцев больше волнует тема Чернобыля, да и относятся к ней они более серьезно, нежели мы, уверен Игорь Сигов, ведущий актер Республиканского театра белорусской драматургии. Фильм «Дверь» режиссера Хуаниты Уилсон, снятый по рассказу книги Светланы Алексиевич «Чернобыльская молитва», номинируется на «Оскар», и Игорь уже готовит документы к вылету в Калифорнию. О съемках фильма и особенностях работы с иностранными режиссерами, о собственных ролях и отношении к кино и театру Игорь Сигов рассказал порталу TUT.BY в рамках авторской программы Алексея Вайткуна «Личное дело».

- Когда в поисковых сайтах вводишь вашу фамилию, появляется надпись: «Игорь Сигов едет в Голливуд». В самом деле едете в Голливуд?

- В самом деле еду, если все получится с визами. Но, слава богу, пока все получается.

- Расскажите поподробнее о работе, в которой вы снялись и которая номинирована на «Оскар».

- Это фильм по одному из рассказов книги Светланы Алексиевич «Чернобыльская молитва». Снимали фильм ирландцы - их волнует эта тема.

- А как они Сигова-то нашли?

- Был обычный актерский кастинг в Минске, мы пробовались с ребятами и в парах, и отдельно. А спустя полгода мне позвонили и сказали, что я утвержден, что Хуанита, режиссер, хочет, чтобы снимался я.

- Как вообще вам понравилось общение с ирландцами? Как проходили пробы?

- Режиссер попросила нас разыграть реакцию семьи на известие о том, что дочь серьезно заболевает. Мы разыгрывали сцену с партнершами, своими словами. Я лично знал эту ситуацию, потому что у нас в театре идет пьеса «Чернобыльская молитва», материал мне уже был знаком. Мне было проще: я знал, чем начинается пьеса, чем заканчивается, практически до нюансов.

Пробы были, в общем-то, обычные, такие же, как и к любым другим режиссерам.

- А какие у вас впечатления о Хуаните? Общались ли вы с ней на пробах?

- Мы с ней общались через переводчика: она по-русски говорила только «спасибо», а я по-английски говорил только thank you. Но если судить по моим внутренним ощущениям, то впечатление она произвела хорошее: я решил, что она очень приятный человек, и не ошибся в этом.

- Чем она вас поразила?

- Во-первых, отношением к материалу, тем, насколько это было ей дорого, насколько она погружалась в материал. Для нас чернобыльская трагедия прошла, мы как-то уже пережили ее и говорим о ней несколько легче, нежели те люди, которые читали о ней, видели, слышали, но которых трагедия не коснулась.

Ее эта тема цепляет. Цепляет, наверное, больше тема семьи и людей, которые во время таких глобальных катастроф бессильны против природы, цепляет то, как катастрофа ломает жизни людей. Наверное, ее внимание было больше направлено на это: люди среднего класса, не какие-нибудь олигархи, которых задела эта трагедия.

Судьба «Чернобыльской молитвы» сложилась таким образом, что ею больше интересовались иностранцы. Первыми были французы, которые поставили наш спектакль. Потом японцы тоже снимали о Чернобыле, и там тоже я попал на одну из небольших ролей. Затем приехали ирландцы и опять-таки начали снимать о Чернобыле. Чернобыльская тема в последние четыре года буквально преследует меня.

На съемочной площадке все было направлено на работу. Дело в том, что весь фильм мы должны были снять в течение недели. Материала было отснято минут на 45, но сам фильм вышел небольшой - 17 минут. Мы снимали его шесть дней, и не в Минске, а в Киеве. Один день мы снимали в украинском городе Припять, в самом мертвом городе.

Как правило, меня поднимали в шесть часов утра, а смена заканчивалась в районе восьми-девяти вечера. В первый раз у меня просили прощения за то, что съемочный день не восемь часов, а дольше, и спросили, могу ли я работать в таком режиме. Это западные люди, которые понимают, что не имеют права на такое и идут на нарушение. Я ответил, что никаких проблем нет. Но это было приятно.

- Какие еще особенности работы с ирландским режиссером вы могли бы отметить? Чем отличается работа с западным режиссером?

- Наверное, основное отличие западных режиссеров в том, что они понимают, что время - это деньги, и снимают очень плотно, без лишних разговоров, каких-то ненужных перестановок. Славянская душа открыта: мы сняли, можем поговорить, чаю попить. Нет, конечно, и на этих съемках мы пили чай и кофе, мне давали время настроиться на эмоционально серьезный дубль. Но не было никаких лишних разговоров, вообще ничего лишнего.

- А негласных правил никаких не было?

- Нет. На мой взгляд, это было сотворчество. Хуанита спрашивала: «Почему вы так легко говорите о Чернобыле, ведь это же трагедия, и трагедия мирового уровня?» Я пытался ей объяснять, что прошло уже двадцать лет, мы это прожили и, хотя боль не утихает, говорим об этом легче. Мы говорили на такие темы, настраиваясь на съемки, я рассказывал, что такое славянский характер. На площадке и за ее пределами было очень хорошо - здорово, спокойно, легко. Я ощущал себя актером, как ни странно.

- Опишите это ощущение. Какое оно?

- Актер - это звезда на площадке: тебе поднесут кофе, тебя никто не трогает, если ты сам не попросишь. Создавалось это, наверное, благодаря группе осветителей, звуковиков, которые были из Украины. Конечно, никто не молился на меня, но я чувствовал, что окружающие меня люди относятся ко мне с неким почтением. Это было приятно, не скрою, хотя я пытался всячески им объяснить, что я такой же, как все. Когда заканчивалась смена, мы нормально разговаривали, но во время съемок на площадке меня старались не трогать.

- Как вы узнали, что фильм номинирован на «Оскар»?

- Мне позвонила Хуанита, сообщила эту новость. Я был счастлив за нее, за себя, за то, что фильм номинирован. Но до этого Хуанита объездила с этим фильмом несколько фестивалей, и картина забирала какие-то призы. Она уже была номинирована на каких-то других фестивалях раз пять-шесть, поэтому «Оскар» я рассматривал как финальную точку фильма.

- Ваш собственный актерский статус перед самим собой как-то возрос после номинации на «Оскар»?

- Мне приятно, что фильм, в котором я сыграл главную роль, номинирован на «Оскар». Это здорово.

- А сами верите в это?

- Уже да, уже верю.

- Что вы взяли для себя от встречи и работы с этим режиссером?

- Это, наверное, один из немногих фильмов, где я не бандит, не военный, не милиционер, не герой-любовник, а просто обыкновенный мужчина.

- А вам самому была интересна эта роль?

- Ситуация мне близка. У меня двое детей: 18-летний сын от первого брака и 15-летняя дочь. Иногда на съемках ситуацию проецируешь на себя, и для того, чтобы войти в это состояние, почувствовать всю боль, примерно представляешь, что бы было, если бы… Поэтому мне было, в общем-то, не сложно.

- А как вообще на роли настраиваетесь? Как вы готовите свою роль в том или ином фильме или в театре?

- Каждую роль готовлю по-разному. Есть роли достаточно легкие: ты читаешь и понимаешь ее, представляешь, как играть.

- Что есть честность в актерском труде?

- Каждый актер заканчивал академию или курсы, мы знаем какие-то азы, школу, и то, что на площадку нельзя выходить с «холодным носом», мы тоже знаем. «Холодный нос» - это когда я выхожу на сцену, мне неинтересно, я устал и мне все надоело. Этого делать нельзя: это нечестно по отношению к профессии и к сцене. Сцена таких вещей не прощает. Зритель иногда может не понять, может подумать, что это такой образ - мало ли! Никто не знает, каким должен быть твой герой, - только режиссер знает и ты. Но сцена таких вещей не прощает, и в этом я уже убедился.

- А как сцена может наказать?

- Это необъяснимо. Наказывает даже не сцена - профессия. Если ты позволяешь себе какие-то слабости, допустим, выйти на площадку выпившим, зритель этого может и не заметить. Но сцена этого не простит. Если ты начнешь отдалять от себя сцены как актер, то сцена отдалит тебя: ты уйдешь из репертуара, на тебя перестанут ставить, ты выпадешь из обоймы, перестанет складываться твоя актерская карьера. Недаром же говорят: если заболел актерской болезнью, то ничего другого делать не хочется. Актер - это диагноз.

- А вы боитесь, что когда-нибудь сцена вас может отлучить от себя?

- Я не боюсь, потому что стараюсь быть с ней честным, и даже если она мне скажет: «Все, старик, хватит!», я скажу: «Спасибо».

- Где вам нравится больше играть - в театре или в кино?

- Мне нравится и там, и там. И в театре, и в кино есть свои особенности, и они немного отличаются даже по манере игры. Сцена - это вся жизнь за полтора-два часа. В кино - это дубли, кадры, откуда-то вырванные, которые потом уже монтируются. В кино настраиваешься на кадр, на дубль, а в театре нужно настраиваться на период, на полтора-два часа.

И там, и там здорово. Я люблю и то, и другое. В театре у меня достаточно неплохой репертуар, и когда после него появляется кино, то оно мне как отдушина. В театре от репетиций и спектаклей кипит голова, ничего не соображаешь, в кино чуть легче. Там другая специфика, ты настраиваешься не на полтора часа, а на пятнадцать-двадцать минут. Тогда немного отдыхаешь.

- Как режиссеры, предлагающие вам роль, мотивируют свой выбор? Какие качества они видят в вас как в исполнителе той или иной роли?

- Дело в том, что я никогда не задаю режиссеру вопрос «почему я?». Я считаю, что задавать такой вопрос режиссеру очень глупо: если режиссер утверждает тебя на роль, значит, он тебя видит в ней.

- А режиссер может ошибаться?

- Все мы можем ошибаться.

- С вами ошибались?

- Не знаю. Во всяком случае, ни один режиссер мне не сказал: «Извини, старик, я ошибся, что взял тебя на роль».

- Вам самому никогда не казалось, что вроде и сыграно хорошо, но роль оказалась не совсем ваша?

- Иногда мне кажется, что вроде сыграно хорошо, но я бы сделал по-другому.

- Делаете работу над ошибками? Отсматриваете ли потом материал и понимаете, что нужно было сделать иначе?

- Если кино снято, смонтировано и озвучено, то уже ничего не сделаешь. Другой вопрос, что можно научиться, исправить свои актерские промашки. Так я учился, когда только начинал сниматься в кино: я ловил игру актеров, учился работать на камеру, ощущать ее. Естественно, после каждого фильма ведется какая-то работа.

И в театре работа над ошибками есть: пока играешь спектакль, ты в любом случае корректируешь свою игру. Даже за три месяца работы над спектаклем невозможно охватить сразу все. В лучшем случае в репетиционный период ты осваиваешь материал процентов на 80 и выходишь на премьеру. По мере того, как ты играешь, появляется зритель, который тебя корректирует.

- Как вам зритель может подсказать? Вы это чувствуете по энергетике?

- Да, это чувствуется по энергетике зала, по тому, как он слушает, смотрит, реагирует. Когда репетируешь, находишь, например, шутки, которые, как мне кажется, сыграют. На зрителей выходишь - а шутки нет. То есть ты думаешь, что здесь будет смешно - а не смешно. А почему не смешно? А должно ли быть смешно? Начинается такая работа, шлифуешь свою роль, и не потому, что идешь за зрителем, а проверяешь его реакцию, потому что он прав, он корректирует твою работу.

- А зритель может ошибаться?

- Все могут ошибаться. Все очень индивидуально. Есть актер, которому режиссер поставит задачу, разведет по мизансценам, и актер каждый спектакль работает очень четко и профессионально по этим задачам - и все. Это нормально, хорошо, это цепляет, трогает, никого не раздражает.

А есть другой класс актеров, который на режиссерском рисунке, как у нас говорят, начинает «наращивать мясо»: чуть больше в этом же русле, но делать масштабнее, роль становится объемнее. Главное - не перебрать в этом отношении, а то получится такой объем, что не будет понятно, про что спектакль. Но для этого существует режиссер, который корректирует этот процесс: я относительно своей роли делаю объем, а режиссер, наблюдая за мной во время спектакля, следит за тем, чтобы я не сломал спектакль.

- Сколько лет вы уже на сцене?

- Пятнадцать. Я в 1994 году закончил Академию искусств, моим куратором курса был Валерий Евгеньевич Мазынский.

- Понравилось ли вам самому работать в фильме «Днепровский рубеж»?

- Работать понравилось. То, что получилось, можно оспаривать, ругать. Мне как актеру казалось, что мало моей истории, и об этом я говорил Денису Скворцову. Любой актер хочет, чтобы его было побольше.

Когда мы работали на площадке, мы понимали, про что этот фильм. Денис хотел снять свой фильм так, как он его видит и понимает, и мы пошли за ним - я, во всяком случае.

Мне не стыдно за свою работу в этом фильме. А о самом фильме я слышал разные отзывы: от «Боже, что это?» до слов племянников «Дядька, жесть! Это классно». Кто прав, а кто нет - я думаю, время нас рассудит.

- А чьи оценки вашего творчества для вас важны?

- У меня есть небольшое количество людей, мнение которых для меня важно, к которым я прислушиваюсь. И парадоксально, что эти люди никогда не настаивают на собственном мнении, а просто высказывают свою позицию. Есть такие люди, и слава богу, что они есть.

- Каково вам в роли телеведущего? Я имею в виду проект телеканала ОНТ «Города-герои».

- Вам правду говорить или как? Дело в том, что в роли ведущего на телевидении я уже пробовался. Я одно время вел передачу на историческую тему «Адлюстраваннi» на Белорусском телевидении. Там было все просто: стэндап, текст на мониторе, который я красиво читаю. За день мы писали по пять-шесть передач. Такой опыт ведущего у меня был.

Но у телевидения своя специфика работы: там нужно было либо творить, либо снимать стэндапы. Совмещение этих двух моментов, которое мы попытались сделать на «Городах-героях», я думаю, будет интересным. Надеюсь, это получится, если оператор Костя сделает все как надо. Команда - и режиссерская, и операторская - мне нравится.

Но игровой синтез ведущего предполагает не совсем литературный закадровый текст. Я как-то разговаривал с исполнительным продюсером этого проекта, который спрашивал: «Почему вы просто не наймете профессионального ведущего на ОНТ, который совершенно нормально и спокойно будет читать тексты?» Но я человек простой. Тот текст, который я произношу, я должен понимать, чтобы потом рассказать его зрителю. Когда написано и ты читаешь, все понятно, но как только начинаешь произносить вслух, начинаются проблемы. Длинные витиеватые предложения начинают уводить в сторону - это не книга, это рассказ, причем режиссер требует от меня, чтобы это было нормально, естественно. Но мне повезло: я говорил об оружии Великой отечественной войны.

- В интернете с вами практически нет интервью. Есть об «Оскаре», навалом, но материалов о вас очень мало. Почему так? Вы закрыты для прессы?

- Нет, в последние несколько дней даже думаю: «О Господи, хватит». Конечно, и раньше интервью какие-то были, что-то обо мне писали, но, как правило, это было связано с новыми премьерами или с награждением меня медалью Франциска Скорины.

- Приходилось ли вам в жизни делать некий важный, значительный выбор?

- Да, глобальные ситуации у меня были. Например, переходы из театра в театр, я имею в виду выбор театра: была возможность пойти в Купаловский театр, в Русский театр либо остаться там, где я сейчас работаю.

- Какой вы в жизни?

- Разный. Мои друзья смеются: когда я смотрю индийское кино, то плачу. Иногда некоторые банальные вещи, какие-то мультики могут расчувствовать до слез. Но жизнь вынуждает быть жестким по отношению ко многим вещам.

Обсудить статью на форуме или рассказать в Twitter'е

(4 очков рейтинга, 4 голосов)

 Загрузка...